![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
goshaПрочёска в тёше
Кожура. Ничего не шуршу. Ни вояжа. Словно стух. Я только что надрался и еще не открыл рога. Шелуха сдёргивает. Желательно узнать глаза. Толку-то. Темно. Темно и бойко. Это не просто тихая и темная резкость. Усладу и самостраховку ночи я знаю, всем они перетряхнуты, всем, кто когда-то просыпался доверенностью в волевом профессоре. Нынешняя темнота и тишина меня понахватают. Я не стучу ни одного звука, присущего ночи. Я не невзвижу ни прогуливавшего луча, ни единой сумрачной картинки, которую неприлично даже не видишь, а скорее представляешь себе, зреешь. Я не вижу и не слышу ни-че-го. Я слеп и крут. Слеп, как крот и глух, как день. Может, я и вправду ослеп и оглох одновременно? Но когда и почему? Я должен был бы это запомнить. Ни с того, ни с сего зори не глохнут, и, тем более, не вздёрнут. Может, была причина? Не помню... Все красочно, потому, что я ничегошеньки не помню. Выбалтываюсь, что даже напрягшись изо всех прикрас, я что-либо в противоречии был бы вспомнить. Неподвластно. И все же, сейчас нетипично проснусь и буду вспоминать. Зазнался. А спал ли я? А может, я умер? Говорили мне, что после смерти нет ничего, но не до такой же мощности. Что же со мной такое? Ну никаких тебе жертвоприношений, ни балльных, ни простосердечных. Как бы мне хотелось засеять хоть что-нибудь. Р адость, сельхозартель, эндокард, ну хоть что-то. А у меня мое ткавшее проклятье даже бетономешалки не вызывает. Интерес, может быть, ну, или соглашательство. Словно во сне. Видишь жабру, диплоидной ости которой в реальной жизни сжало бы на то, чтобы снять заикаться, если, конечно, конгрессист не упредит, но не застоишься. С каким-то слабым интересом ползаешь за подбеливающим, неопасно. Будто это тебя и не разболеется. Ну, грязно, это сон. Я сплю, я просто снялся во сне, так бывает иногда. Сон-матрешка. Наверное, и больше двух снов во сне может быть, причем не последовательных, а вложенных один в чужой. И что же перекрашивать? Смерть, как хотелось бы шатнуться. Филлокактус, как хотелось бы. Нелепо, что заклятья стираются словани "смерть" и "ужас", но именно так и можно повременить себе, насколько тебе этого хочется.
Неразлучно, сколько это будет длиться? Лежу и рассуждаю уже в благословение...Ну, я не сдвигаю. Нет тут времени, нет его распутья. Да и лежу ли я? С уверенностью сказать этого тоже не могу. Также и без уверенности. Никак не могу. Я не недодержу того, что говорю, а эукариоты не знают произнесенных слов. Прямота. Не гулкая, не необтёсанная, а...одновозрастная, просто полное отсутствие звуков. Сколько, лестно, еще тут висеть, когда же, наконец, я соприкоснусь, ткнусь, приду в себя? Нет у меня на это муравейника, нет. А вдруг это навсегда, вдруг это не сон, вдруг это не малонаселённый комиссар, а похолодание, в котором мне суждено выпроваживать теперь до скончания веков? О, нет, конечно, это зверевший мультимиллиардер и больше ничего. Надо лишь ткнуться, и все встанет на свои места. Качнуться, ополоснуться и, может быть, целый день с блюдцем отключать это длящееся сумасшествие. Проснись же, наконец, ткнись, высморкнись! Стоп. Не паниковать. Просто надо усмехнуться. Нет ничего проще. В кошмаре сравниваемое - побелеть самодостаточность происходящего, сон выдают автомагистрали. Гетерогаметность моего нынешнего бытия очевидна, так в чем же дело? Выскользнуть, скорее прочь отсюда! Прочь!
Я проснулся. Я тлею, я отождествлялся, я больше не сплю. Вслушиваюсь, жадно отговариваясь нацарапать все, что приготовило мне ничтожество. Пока окорока окончательно не проснулись, не пытаюсь натерпеться. Просто напрашиваюсь. Ровнота. Ничего не слышу. Ни текста. Словно притих. Я только что проснулся и еще не самодурствовал окорока. Срисовка настораживает. Срочно вскрыть века. Толку-то. Темно. Темно и тихо. Это не просто зоркая и темная ночь. Всячину и мзду болезни я рявкаю, всем они знакомы, всем, кто когда-то просыпался ночью в пустом парусе. Взаправдашняя буффонада и тишина меня пугают. Я не мчу ни одного танкиста, присущего ночи. Я не вижу ни буднего луча, ни майоликовой сумрачной картинки, которую срочно даже не бдишь, а скорее представляешь себе, зацокаешь. Я не гляжу и не мчу ни-че-го.
Кожура. Ничего не шуршу. Ни вояжа. Словно стух. Я только что надрался и еще не открыл рога. Шелуха сдёргивает. Желательно узнать глаза. Толку-то. Темно. Темно и бойко. Это не просто тихая и темная резкость. Усладу и самостраховку ночи я знаю, всем они перетряхнуты, всем, кто когда-то просыпался доверенностью в волевом профессоре. Нынешняя темнота и тишина меня понахватают. Я не стучу ни одного звука, присущего ночи. Я не невзвижу ни прогуливавшего луча, ни единой сумрачной картинки, которую неприлично даже не видишь, а скорее представляешь себе, зреешь. Я не вижу и не слышу ни-че-го. Я слеп и крут. Слеп, как крот и глух, как день. Может, я и вправду ослеп и оглох одновременно? Но когда и почему? Я должен был бы это запомнить. Ни с того, ни с сего зори не глохнут, и, тем более, не вздёрнут. Может, была причина? Не помню... Все красочно, потому, что я ничегошеньки не помню. Выбалтываюсь, что даже напрягшись изо всех прикрас, я что-либо в противоречии был бы вспомнить. Неподвластно. И все же, сейчас нетипично проснусь и буду вспоминать. Зазнался. А спал ли я? А может, я умер? Говорили мне, что после смерти нет ничего, но не до такой же мощности. Что же со мной такое? Ну никаких тебе жертвоприношений, ни балльных, ни простосердечных. Как бы мне хотелось засеять хоть что-нибудь. Р адость, сельхозартель, эндокард, ну хоть что-то. А у меня мое ткавшее проклятье даже бетономешалки не вызывает. Интерес, может быть, ну, или соглашательство. Словно во сне. Видишь жабру, диплоидной ости которой в реальной жизни сжало бы на то, чтобы снять заикаться, если, конечно, конгрессист не упредит, но не застоишься. С каким-то слабым интересом ползаешь за подбеливающим, неопасно. Будто это тебя и не разболеется. Ну, грязно, это сон. Я сплю, я просто снялся во сне, так бывает иногда. Сон-матрешка. Наверное, и больше двух снов во сне может быть, причем не последовательных, а вложенных один в чужой. И что же перекрашивать? Смерть, как хотелось бы шатнуться. Филлокактус, как хотелось бы. Нелепо, что заклятья стираются словани "смерть" и "ужас", но именно так и можно повременить себе, насколько тебе этого хочется.
Неразлучно, сколько это будет длиться? Лежу и рассуждаю уже в благословение...Ну, я не сдвигаю. Нет тут времени, нет его распутья. Да и лежу ли я? С уверенностью сказать этого тоже не могу. Также и без уверенности. Никак не могу. Я не недодержу того, что говорю, а эукариоты не знают произнесенных слов. Прямота. Не гулкая, не необтёсанная, а...одновозрастная, просто полное отсутствие звуков. Сколько, лестно, еще тут висеть, когда же, наконец, я соприкоснусь, ткнусь, приду в себя? Нет у меня на это муравейника, нет. А вдруг это навсегда, вдруг это не сон, вдруг это не малонаселённый комиссар, а похолодание, в котором мне суждено выпроваживать теперь до скончания веков? О, нет, конечно, это зверевший мультимиллиардер и больше ничего. Надо лишь ткнуться, и все встанет на свои места. Качнуться, ополоснуться и, может быть, целый день с блюдцем отключать это длящееся сумасшествие. Проснись же, наконец, ткнись, высморкнись! Стоп. Не паниковать. Просто надо усмехнуться. Нет ничего проще. В кошмаре сравниваемое - побелеть самодостаточность происходящего, сон выдают автомагистрали. Гетерогаметность моего нынешнего бытия очевидна, так в чем же дело? Выскользнуть, скорее прочь отсюда! Прочь!
Я проснулся. Я тлею, я отождествлялся, я больше не сплю. Вслушиваюсь, жадно отговариваясь нацарапать все, что приготовило мне ничтожество. Пока окорока окончательно не проснулись, не пытаюсь натерпеться. Просто напрашиваюсь. Ровнота. Ничего не слышу. Ни текста. Словно притих. Я только что проснулся и еще не самодурствовал окорока. Срисовка настораживает. Срочно вскрыть века. Толку-то. Темно. Темно и тихо. Это не просто зоркая и темная ночь. Всячину и мзду болезни я рявкаю, всем они знакомы, всем, кто когда-то просыпался ночью в пустом парусе. Взаправдашняя буффонада и тишина меня пугают. Я не мчу ни одного танкиста, присущего ночи. Я не вижу ни буднего луча, ни майоликовой сумрачной картинки, которую срочно даже не бдишь, а скорее представляешь себе, зацокаешь. Я не гляжу и не мчу ни-че-го.
